Мои детские годы пришлись на суровые послевоенные годы, когда разрушенная страна восстанавливала хозяйство: это были пятидесятые, начало шестидесятых годов двадцатого века. Я жила в Куйтуне с дедушкой и бабушкой рядом с существующей тогда организацией «Куйтунский Заготскот», который находился в конце центральной улицы Красный Октябрь. Дом был маленький, большое место занимала русская печь. В каждом доме на улице было много ребят и было с кем играть. Правда, меня в серьёзные игры не брали из-за малолетства, но когда я такой чести удостаивалась – это был для меня праздник.

Дедушка, Лыткин Епифан Иванович, работал главным бухгалтером в Заготскоте, руководителем был Озонов Максим Родионович, его семья жила рядом.

Все взрослые жители этого края улицы работали в Заготскоте, а дети им помогали. Меня не брали: я была мала, но я проникала во внутрь дворов и видела, какой же изнурительный был труд людей. Надо было огромную массу животных накормить, затем вычистить места, где они жили, и всё это вручную делали люди, а дети им помогали. Запах стоял ужасный, он распространялся далеко по улице. Наверное, поэтому этот край улицы называли нехорошим словом.

Летом вся детвора проводила свободное время на пруду, который называли «Кирпичики», так как когда-то на этом месте был кирпичный завод. По размерам пруд был небольшой, но глубокий. Мальчишки строили плоты и пускались в плавание или устраивали морские бои. Здесь же плавали гуси и утки. Пруд был образован из источника, поэтому вода постоянно вытекала из пруда, создавая болотистую местность. 

В 1953 году нас поселили в новую квартиру, которую построили для главного бухгалтера. Она была в центре улицы Красный Октябрь (примерно там, где сегодня находится кафе «Надежда»). Это был для нас почти дворец, хотя это была двухкомнатная квартира. Каждая семья держала скот. Год выдался неурожайный (это я теперь так понимаю), и комбикормов нигде для животных невозможно было купить, поэтому приходилось кормить их хлебом. Хлебный магазин был один, и Куйтунская хлебопекарня выпекала определённое количество хлебных булок. Поэтому в магазине ввели правило: одна булка в руки. Но сельские жители из всего найдут выход. Брали всех ребятишек и ставили их в очередь. Так и я каждый день оказывалась в обществе таких же очередных детей, и пока ждали приезда машины-хлебовозки, нам было весело.

В 1954 году я пошла в 1 класс Куйтунской начальной школы. Если не ошибаюсь, первых классов в школе было два. Форменные платья для девочек в куйтунском магазине не продавали. Многие мамы шили сами платья своим первоклашкам. Мне также бабушка перешила из чего-то коричневое платье, белый и чёрный фартуки. На рукава шили нарукавники, чтобы не появлялись дырки на локтях. С портфелями также были проблемы. У многих были опять же сшитые сумки. Это было очень неудобно. Для письма чернильницы носили в школу сами, а они, чернильницы, были проливашки. Это потом появились чернильницы-непроливашки. Учебники нам выдавали.

Моим первым учителем с 1 по 4 класс была Зубкова Альбина Георгиевна. Альбина Георгиевна была чудным и мудрым педагогом. Мы, девчонки, старались во всём ей подражать, даже в походке. Куйтунскую начальную школу закончили все и перешли в 5 класс. Я учёбу в 5 классе начала в г. Тулуне в семилетней школе №1.

Помню один случай в 1 классе. Альбина Георгиевна объявила о родительском собрании. Я со спокойной совестью сообщаю своим деду и бабусе, так как косяков в поведении и в учёбе у меня нет. Когда они вернулись после собрания, я чувствую: что-то не то. Оказалось, накануне собрания учительница провела классный час и попросила нас рассказать об интересном случае, происшедшем в семье. Все начали вспоминать, класс оживился, стали смеяться, а мне нечего было вспомнить. И я «брякнула»: «А у нас в подполье бражка стоит, она живая, она шипит». Конечно, последовал визит учителя к нам, а мне было наказано: не всё рассказывать можно.

В 4 классе у нас была классная стенгазета и группа редколлегии, которая иногда критиковала учеников за какие-либо проступки или, наоборот, хвалила за хорошую учёбу или дела. Главным редактором газеты был художник, наш ученик Витя Бондоренко, который хорошо рисовал. Однажды силу газетного слова я прочувствовала на себе. В газете появился рисунок дерева с сидящими сороками, и перечислены фамилии учеников, которые разговаривают на уроках, как сороки. Моя фамилия там тоже была. Это было очень стыдно.

Зима для детворы была также любимым временем года. Не было крутых санок, коньков, лыж, но это никого не смущало. Санки были самодельные, их дно замораживали водой, получался лёд и катись с горок. Коньки «Снегурки», которые привязывались к валенкам. Катались чаще всего с горы-дороги на Большанке, так называли ул. Красный Октябрь от универмага вниз (пошли на Большанку, говорили в народе). Хорошо, что машины редко ездили.

Ещё местом для катания была «Крутуха» – это район окончания ул. Ленина примерно. Это действительно была и остаётся крутая горка. Устраивали трамплины и гоняли на лыжах и санках. Не один там заработал себе синяки и шишки, зато какой восторг и адреналин испытывали те, кто преодолевали все препятствия.

Позже начали строить для детворы деревянные горки, где можно было кататься на картонке, на портфеле, или просто сидя.

На всю жизнь остались в моей памяти тихие летние вечера. Все дела сделаны: огород полит, скот прибран, накормлен. Солнце заходит, оставляя последние лучи. В ограде потрескивает летняя печь, готовя еду на следующий день скоту. Дедушка и бабушка (я называла её бабуся) сидят на крыльце, обсуждают события прожитого дня и вспоминают прошедшие годы. До свадьбы дедушка жил в селе Гадалей, а бабушка – в селе Шерагул Тулунского района. Оба окончили церковную воскресную школу, вспоминали учёбу. Особенно меня удивляли из их рассказов наказания, которые применяли к ученикам. Вспоминали революционные и военные годы. Ни в одних книгах не прочитаешь о том, что вспоминают очевидцы. А я теперь передаю эти рассказы своим внукам.

Людмила Мочалова